Сочинение ОГЭ

СОЧИНЕНИЕ 9.3 НА ТЕМУ «КАК ПРОЯВЛЯЕТСЯ ЛЮБОВЬ?»

 

Любовь — это самое сокровенное чувство, которое может испытать один человек к другому. Это некое желание быть рядом с объектом своей любви. Любовь облагораживает, заставляет по-другому воспринимать окружающий мир, любоваться и восхищаться тем, кого любишь, и даже совершать подвиги. Докажу свои слова конкретными примерами.

Обратимся к тексту Ю.Я. Яковлева, герой которого влюблён в Наилю. Он искренне восхищён девочкой. Ему приятно находиться рядом, разглядывать её. Особенно мальчика поразил голос Наили: он заставил его сердце биться чаще, чем обычно, и полностью захватил власть над героем. Общение с девочкой доставляет рассказчику огромную радость и толкает его на безумные поступки.

Не менее искренние и глубокие чувства испытывает и Пётр Гринёв, герой повести А.С. Пушкина «Капитанская дочка». Ради любви к Маше Мироновой он готов на многое: драться на дуэли, вернуться во вражеский стан и даже принять несправедливое обвинение в измене воинскому долгу.

Таким образом, настоящая любовь имеет необъяснимую власть над человеком, она делает его лучше и благороднее. 

 

ТЕКСТ

(1)Прежде чем увидеть Наилю, я услышал её голос. (2)Он поразил меня, заставил сердце биться чаще, чем обычно. (3)У всех людей в голосе звучит одна струна, а в её голосе как бы слышались две: одна звучала низко, густо, а другая – высоко, тонко. (4)Эти нежные струны то звучали порознь, то перемежались, то сливались и звучали вместе едва заметной дрожью. (5)Самые простые слова, когда она их произносила, менялись в своём значении, и казалось, что вообще слышишь их в первый раз. (6)Голос обновлял слова, наполнял теплом.

(7)Я услышал голос Наили и представил себе её: волосы должны быть тёмными, глаза – с угольками в середине, губы – чуть припухшие, с едва заметными трещинками от воды и ветра. (8)Вместе с её голосом до меня долетало её дыхание, похожее на шелест листвы, когда пахнёт ветер. (9)Когда голос её умолкал, я боялся, что он не зазвучит снова – воспарит и умчится, как птица. (10)Мне хотелось, чтоб он звучал вечно и никто, кроме меня, его не слышал бы.

(11)Она сидела на прибрежном песке, поджав ноги и упершись подбородком в колени. (12)Она сидела неподвижно, может быть, даже уснула. (13)Я сделал большой круг, обошёл её, чтобы посмотреть, не спит ли она. (14)Её глаза так сосредоточенно смотрели в одну точку, что я подумал: она видит сон с открытыми глазами.

(15)У неё были тёмные глаза и, когда Наиля щурилась, становились совсем чёрными. (16)Когда же солнце не светило в лицо и она открывала глаза широко, вся чернота собиралась в маленькие точки. (17)Глаза её блестели, как от слёз, хотя она не плакала.

(18)И вдруг она оторвалась от своего сна, подняла глаза и сказала:

– (19)А я тебя знаю.

– (20)Ты меня знаешь? – (21)Я хотел закричать от радости, совершить что-то немыслимое.

– (22)Мы же учимся в одной школе. (23)Разве ты меня не видел?

– (24)Не видел!

– (25)Какой ты невнимательный, – сказала она.

– (26)Я слышал твой голос… (27)Я услышал твой голос, – сказал я.

– (28)Ты узнал меня по голосу?

– (29)Нет, другое… (30)Я хотел узнать тебя из-за голоса.

– (31)Тебе понравился мой голос?

(32)Понравился! (33)Это было не то слово. (34)Этот голос полностью захватил власть надо мной!

(35)И вдруг я сказал:

– (36)Ты можешь прочитать наизусть таблицу умножения?

(37)Моя неожиданная просьба застала её врасплох.

– (38)Смеёшься?

– (39)Нет, серьёзно. (40)Я буду слушать твой голос.

(41)Наиля посмотрела на меня пристально, покачала головой. (42)Она не могла понять, а я не мог объяснить ей, что её голос менял значение слов и самые обыкновенные слова звучали как только что рождённые. (43)И таблица умножения превращалась в стихи.                                                 

 

(По Ю.Я. Яковлеву)*

Яковлев Юрий Яковлевич (1923–1996) – писатель и сценарист, автор книг для детей и юношества.

Сочинение ЕГЭ

СОЧИНЕНИЕ

Бывают ли люди равнодушны к другим во время войны? Над этим вопросом размышляет Григорий Бакланов в предложенном для анализа тексте.

Раскрывая проблему, автор повествует о Николае Ивановиче, который, оставив свою семью, отправился на фронт. Он мог бы остаться вместе с женой и детьми, но посчитал, что нельзя отсиживаться в тылу, когда другие воюют и погибают, защищая свою Родину. Герой был неравнодушен к судьбе Отечества и к стараниям людей, сражавшихся во благо победы.

Однако Бакланов показывает и равнодушие людей в военное время. Федоровский не выполнил просьбу Николая Ивановича и не предупредил его семью о приближающейся линии фронта. Он, находясь на достаточно высокой должности, руководствовался отнюдь не человечностью: “Я — Тане, Таня — подруге, соседке, та — еще соседке. Вот так и возникает элемент паники…” Федоровский не переживал о жизнях людей, он лишь хотел хорошо выполнить свою работу. Ему было все равно на то, что Николай Иванович может лишиться семьи.

Таким образом, противопоставив приведенные выше примеры, мы можем понять, что во время войны у людей в приоритете разные вещи: кто-то переживает за свою жизнь, а кто-то – за жизни других.

Позиция автора заключается в том, что даже на войне люди бывают равнодушны к проблемам окружающих.

Я согласен с автором, ведь действительно: в военное время многие люди не способны проникнуться состраданием к другим. В качестве примера можно привести фильм “Список Шинлдера”, в котором некоторые евреи пытались спрятаться от немецких солдат в заранее подготовленных помещениях в полу, но при этом не желали брать к себе чужих людей, которым было некуда прятаться и которых тоже хотели убить.

Подводя итоги, хотелось бы сказать, что, несмотря на тяжелые жизненные обстоятельства и трудности, нельзя терять человечность.

 

 

ТЕКСТ

(1) На огромном отдалении Таню теперь он видел девочкой с румянцем волнения на щеках, с жалким, испуганным, растерянным взглядом, а на руках — грудной ребенок, и Митя, трехлетний, прижался, обхватил ее ногу. (2) Волнение старших передалось ему, он держался за мать, крепился, чтоб не заплакать. (3) Такими он их оставил и уже никогда не увидел больше. (4) И никто, ни одна живая душа в целом мире не помнит, не знает про них, как будто и не жили на свете.

(5) Маленького, грудного, он еще не успел как следует ощутить, еще не взял в сердце. (6) И легче младенцу: страха не ведал, не знал, что жил, не сознавал, что отнимают. (7) Но три года Митиной жизни, все это, впервые испытанное, когда из маленького кролика, способного только спать и плакать, вырастал осмысленный человек, с которым все уже становилось интересно… (8) И вот нет его, и никому это не больно, нет как не было.
(9) В послевоенной жизни, особенно когда много лет минуло, Николаю Ивановичу не раз говорили: «У тебя была броня —и ты не воспользовался? (10) Но почему?» (11) И еще так говорили: «Тыл во время войны — это тот же передний край». (12) Но и тогда и теперь он знал, если бы не шли сами, не поднялись так, не было бы победы, ничего не было бы. (13) И многих из тех, кто так разумно спрашивает теперь, тоже не было бы на свете. (14) Но не объяснишь, если уже объяснять надо.

(15) Таня с детьми оставалась в тылу, думать не думалось, что и сюда война докатится. (16) Если и боялась Таня, так только за него. (17) Но он все же забежал к Федоровскому взять с него слово. (18) Тот быстро рос перед войной, особенно поднялся в последние четыре предвоенных года. (19) Уже и машина ждала его у подъезда, а тогда это многое значило. (20) И секретарша не пропустила бы к нему так просто, но, на счастье, они сошлись в коридоре, вместе зашли в кабинет.

(21) «Я тебя не понимаю, — с долей официального недовольства в голосе, как полагалась в официальном месте, говорил Федоровский, заведя его к себе, но не садясь, не давая примера садиться. (22)— Ты что, действительно допускаешь возможность, ты мысль такую мог допустить, что враг придет сюда? (23) Ты знаешь, как называются подобные настроения?»

(24) Под рукой на маленьком столике телефонные аппараты, сам Федоровский — в полувоенном, в гимнастерке без знаков различия, в хромовых сапогах, и вот так стоя во весь свой немалый рост, скорбно качал головою, не одобряя, не имея права одобрять подобные настроения, но уже и улыбался сквозь строгость, улыбкой прощал момент малодушия: «Одно тебя извиняет: на фронт идешь».

(25) Не раз потом вспоминалось Николаю Ивановичу все это, и «настроения», и полувоенный его костюм — дань времени, а машина стояла у подъезда наготове, и когда фронт придвинулся, в ней Федоровский и укатил.

(26) Теперь забыты многие слова и то, что они означали для человека, не в каждом словаре найдешь слово «лишенец». (27) Родители Федоровского были лишенцы. (28) Держали они какую-то небольшую торговлишку в период нэпа и в дальнейшем, причисленные за это к эксплуататорским классам, были лишены избирательных и прочих гражданских прав.

(29) Если бы не отец Николая Ивановича, который в своей жизни многим людям помог, что ему и припомнили в дальнейшем, невеселое будущее ожидало Федоровского. (30) Человек старых понятий, участник революции еще девятьсот пятого года, отец говорил: «Способный юноша, зачем его лишать чего-то? (31) Зачем самим лишаться? (32) Страна не должна лишаться толковых людей». (33) И Федоровского приняли на рабфак, и способный юноша, вначале приниженный, за все благодаривший, стал выправляться, расти, как придавленный росток из-под камня.

(34) Из таких, кто всего был лишен, пережил страх, а потом допущен, приближен, из них во все времена выходили самые непреклонные служаки, которые не помнят ни отца, ни мать, служат ревностно не идее, а силе. (35) Они, если и там оказывались, — по ту сторону фронта, то и там точно так же служили силе, становились первыми ревнителями порядка.

(36) По всем человеческим понятиям Николай Иванович считал, что уж с такой просьбой — предупредить Таню, если станет опасно, не в машину взять с собой, предупредить только, чтобы она смогла вовремя эвакуироваться с детьми, — о таком пустяке мог он попросить. (37) Тем более что он уходил на фронт, а Федоровский оставался. (38) «Вот тебе мое слово,— выходя из-за стола с телефонами, одновременно хмурясь, но и прощая, уже наученный этой игре, сладость испытывая от нее, говорил Федоровский. (39) — Не должен бы я поддерживать такие настроения, но ты уходишь, тревогу твою понять можно. (40) Вот тебе мое слово и вот тебе моя рука!»

(41) Глупые старые представления о долге, о благодарности. (42) От людей, помнящих, кем ты был, знающих твое прошлое, от таких людей избавляются, а не долги им отдают. (43) Но поздно это узнается, самое главное всегда узнается задним числом. (44) Да и семья их жила другими понятиями. (45) Ему бы сказать Тане: «Станет опасно — решай сама, не жди». (46)  Но он хотел как лучше, а Таня привыкла его слушать, он старше, умней.  (47) И ждала до последнего. (48) Верила. (49) И приняла смерть от рук фашистов вместе с детьми.

(50) После войны разыскал он Федоровского уже в Москве, и кабинет был значительней, и телефонов побольше под рукой. (51) «Я не имел права, — как вы все простых вещей не понимаете? — с превосходством человека, обрекшего себя в жертву долгу, возвысился над ним Федоровский. — (52) Я — Тане, Таня — подруге, соседке, та — еще соседке. (53) Вот так и возникает элемент паники…»

(54) В кабинет уже входили почтительные, прилично одетые люди с папками для доклада, похожие друг на друга.  (55) Все они смотрели неодобрительно, тут повышать голос, громко разговаривать не полагалось. (56) «Но тебя машина ждала внизу!», — только это и сказал.

(57) И потом долго жгло, что ничего не сделал, проклятое это интеллигентское, с детства въевшееся в кровь, не дало переступить. (58) А что можно сделать, разве что-нибудь  изменишь?

 

(По Г. Я. Бакланову*)

* Григорий Яковлевич Бакланов (1923 — 2009) — русский советский писатель и сценарист, один из представителей “лейтенантской прозы”.